Наша Парижская Дама

Сохал и Хелен начали встречаться два года назад, в Йеле, когда она[Хелен] только начала учиться, а он уже заканчивал юрфак. После того, как Сохал закончил учёбу прошлым летом, он вернулся в Пакистан, пока Хелен заканчивала последний курс. Они договорились отложить решение вопроса об их будущем до тех пор, пока она не закончит учёбу — не из-за того, что они не были уверены, будут ли вместе, а потому что они не знали, где будут жить: в Пакистане, в Нью-Йорке, или где-то ещё. Сохал отчасти согласился заниматься бизнесом с отцом — у отца был сахарный завод, фермы, и многое другое. Диплом был поводом отложить этот шаг.

Осенью он жил в семейном особняке в Карачи: он был хаотичным и достаточно большим, чтобы Сохал мог уживаться со своими родителями, которые занимали часть особняка под названием «Старый Дом». Сам он жил в пристройке под громадным баньяном на дальнем конце сада. Когда он объявил матери, что поедет в Париж чтобы встретить Хелен, она сжала губы, но ничего не сказала.

Через несколько дней он встретил мать одну в гостиной: она пила чай и ждала гостей. Мать была писаной красавицей из известной, образованной семьи из Лакхнау. В свои сорок пять она знала всех людей своего класса: ходила на званые ужины, на игры в поло и на все пышные свадьбы; часто летала в Лахор и в Исламабад, и проводила лето в Лондоне.

Летом, даже когда матери не было дома, комнаты, где она жила, держали ледяными, а зимой их разогревали печкой, которую разжигали на рассвете. Когда ночь выдавалась плохой, как она сама выражалась, она пила снотворное, из-за которого у неё были темные тени под глазами, похожие на шрамы. На портрете, который висел в комнате для званых ужинов, мать лежала на шезлонге одна сандалия болталась на длинной элегантной стопе, её бархатная кожа была однотонно белой; она выглядела вальяжно и опасно, как-будто бы она поджидала кого-то в засаде, а наживкой была она сама.

— Привет, сынок, — сказала она, — Иди сюда, попей со мной чаю, — она сидела на диване в зелёном шёлковом сари, подобрав ноги под себя, её чёрные волосы были собраны в тугой пучок, — Я тебя совсем редко вижу.

Сохал избегал её из-за того, что терпеть не мог её вопросы о своём будущем — он все ещё «осваивался на новом месте»: ходил через день в главный офис отцовской компании, чтобы написать е-мэйлы и почитать «Нью-Йорк Таймс» в интернете. Когда он говорил с матерью, у него падала самооценка, и он совсем терялся. Сохал сосредоточился на бутербродах с огурцами и ел их один за другим.

— Почему ты не ешь из тарелки? Твои манеры стали ещё хуже, когда ты поехал в Америку, — Она взяла тарелку, положила под неё салфетку и дала её сыну, — Сохал, я хочу тебя кое-о чем попросить, — она перемешивала интонации: после материнских наставлений её просьба звучала почти кокетливо.
Он поднял бровь, кусая ещё один бутерброд.
— Я бы хотела, чтобы твой отец взял отпуск, он слишком много работает. Он ведь всегда скучал в Лондоне. Я подумала, что мы могли бы съездить в Париж, — Она это сказала с энтузиазмом, — Только на одну неделю, я знаю, что ты хочешь побыть один. Ты помнишь, когда мы ездили в Рим, как хорошо там было? Твой отец буквально пару дней назад говорил, как ему там понравилось.
— Я не видел Хелен с прошлого лета, — осторожно сказал Сохал, — Это не будет, ну, вроде как я беру тебя на свой медовый месяц?
— Нет-нет, мы не будем вам мешать. И к тому же я хочу её увидеть. Ты даже не заметишь нас. Я уже нашла, где остановиться.
Он уступил, потому что все почти всегда выходило так, как хотела мать, да и он все равно бы в скором времени познакомил Хелен с матерью, чтобы их отношения двигались дальше.

Сохал одолжил квартиру на Иль Сен-Луи у одного из своих друзей детства: он тоже был сыном пакистанского промышленника, и последние два года он прожил бóльшей частью в Париже — он был писателем, хотя за это время он ничего не написал. Сохал приехал в Париж на два дня раньше Хелен: он убрался в квартире, застелил кровать новыми простынями, которые он купил в галерее Лафайетт, и набрал еды и вина в дороговатом магазине на Рю Сен-Луи-эн-Иль.
После того, как он встретил Хелен в аэропорту, Сохал занёс её сумку на голове прямо на чердак на шестом этаже, ударяя сумку на поворотах узкой лестницы. Она полюбила эту черту в Сохале: его игривость, его желание быть чуть-чуть нелепым. Наверху он, тяжело дыша, поставил чемодан, и с пафосной улыбкой вытащил странный круглый ключ, непохожий на те, что были в Америке.

Хелен задержалась в дверях. Она была красивой девушкой — было сразу видно, что она американка. У Хелен были короткие чёрные волосы, которые были собраны заколкой из черепашьего панциря. Она была окружена книгами: Хелен ими жила в школе и в колледже, а потом получила стипендию для учёбы в Йеле. Она мечтала о Париже с детства: Хелен жила без отца, и её мать даже не могла выбраться с ней в соседний город, не говоря уже о Европе. Хелен прошла через всю комнату, открыла окно и посмотрела сначала на монастырь, потом через Сену на Пантеон и на дома за ним. Ей пришла на ум фраза «Мое босое желание» — ещё одно предложение как в книгах. Она не хотела, чтобы Сохал на это смотрел. Снова начался дождь и с шиферных крыш напротив стекали потоки воды.

Вечером следующего дня Сохал сидел и смотрел, как Хелен надевает платье для первого ужина с его родителями. На ней была спортивная куртка, черная кашемировая водолазка и брюки со складками; она натягивала чёрные чулки на ноги, которые были розовыми и влажными после душа. Она подошла к шкафу — на ней не было ничего кроме чулок — взяла чёрное платье, которое она повесила туда прошлой ночью, вступила и надела его через блики на бедрах. Потом она повернулась к нему спиной, и он застегнул платье.

Они прошли возле блеклой рождественской ёлки перед Нотр-Дам де Пари, а потом вдоль левого берега Сены, окружённые фарами скутеров и машин, толпами людей, спешащих домой, туристами, которые фотографировали все вокруг, и парижанами с застёгнутыми на все пуговицы лицами. Мокрые улицы сверкали от дождя. Хелен шла позади Сохала, она старалась не отставать от него и её каблуки клацали по тротуару. Она прошла в них по всему городу, и это ей было в новинку.

Мимо них вверх по течению реки быстро прошла длинная баржа, дымя в ночной воздух, и кабина на ней уютно и радостно светила над холодной чёрной водой.
— Ты знаешь, — она задумчиво сказала, — Сена ведь не разделяет Париж: она держит город вместе. Река такой ширины как надо: не просто небольшой поток, а общественное место в самом сердце города.
Сохал наклонился к ней и поцеловал:
— Это великолепный образ: река, которая не разделяет Париж.
— Он твой, — ответила Хелен, — для твоего следующего стиха.

Его родители остановились в квартире на улице Ке де Гран-Огюстин с видом на Сену. Сохал с Хелен поднялись на второй этаж, нашли дверь, и не успел он дотронуться до звонка, как за дверью послышался голос: «Иду-иду».

— Здравствуй-здравствуй, — воскликнула мать, подставляя щеку для поцелуя и глядя мимо сына на Хелен. У неё был сильный, привлекательный голос; она была одета обыкновенно, в длинную белую хлопковую тунику с белой вышивкой поверх брюк в обтяжку.
Хелен протянула руку ладонью вверх и непосредственно посмотрела матери Сохала прямо в глаза:
— Здравствуйте, миссис Гурмани. Я — Хелен.
— А я — Рафия. Добро пожаловать, — она натянуто улыбалась.

Отец Сохала стоял в стороне. Он был небольшого роста с жидкими усами; одет он был строго: плотный чёрный твидовый костюм с жилеткой и галстуком приглушённого оттенка, и ярко начищенные туфли отчётливого бежевого цвета. Он взял пальто у Хелен и сказал:
— Добро пожаловать. Спасибо за визит.
Но его слова звучали автоматически, без связи с его настоящими мыслями. Когда он вешал пальто на вешалку, отец прищурился и посмотрел на неё ещё раз.
Сохал бросил своё пальто на стул у двери.
— Очень хорошо, — сказал Сохал, осматривая квартиру: в ней были высокие потолки и миниатюрные лампы. Женский голос пел на французском из магнитофона, и мать зажигала свечи.
— Эта квартира генерала Хайятуллы, — сказал отец, сидя перед камином.

Рафия и Хелен пришли в гостиную. Мать нагнулась и посмотрела на ожерелье Хелен: оно было сделано в Афганистане из серебра, со вставками лазурита.
— Как красиво!
— Сохал мне подарил. Это одно из моих любимых украшений.
Рафия повернулась, и с улыбкой сказала Сохалу:
— Возьми себе и Хелен чего-нибудь на кухне, — а потом повернулась к Хелен: — Присядь рядом со мной.

Сохал принёс какой-то напиток себе и Хелен. Отец сидел сзади на софе, держал свой бокал на колене и спокойно смотрел на комнату. Рафия начала:
— Я пообещала Сохалу не смущать его, не говорить, как много я о тебе слышала, — когда она улыбалась, у неё были ямочки, — Но ведь это правда, он всегда о тебе говорит. И это очень мило.
— Ма, я прошу тебя. Такое ощущение, что мне пятнадцать, — сказал Сохал.
— Это чистая правда. И почему я не должна об этом говорить? Мне приятно видеть тебя счастливым. Пойдём со мной на кухню, пожалуйста, помоги мне с ужином. И возьми с собой бокал.
Когда мать с сыном ушли, Хелен услышала, как Рафия шепчет Сохалу: «Но она же такая красивая!»

Хелен осталась с мистером Гурмани, который не выглядел расположенным к общению. Он самодовольно смотрел на огонь с запотевшим бокалом в руках. Немного поразмышляв, Хелен согласилась выпить белого вина, напомнив себе, что она уже взрослый человек. Она немного пригубила вино и постаралась расслабиться. Она сидела на краю стула и держала спину прямо.
Не отрывая глаз от камина, мистер Гурмани задумчиво сказал:
— Сохал был очень счастлив в Йеле.
Она ждала, что отец продолжит фразу, но он ничего не захотел добавить к этому утверждению: этого было вполне достаточно для начала разговора.
— Да, это так, мистер Гурмани. Он был счастлив все время, сколько я его знаю, — она хотела быть как можно более честной с его родителями.
— Пожалуйста, зови меня Амджад, — Плотная твидовая ткань его пиджака и маленькие руки и ноги делали его похожим на очень дорогую куклу. Он говорил очень тихо.

Хелен решила продолжить, чтобы поддержать хотя бы такой вялый разговор.
— Его образ жизни в Пакистане совершенно другой, во всяком случае по сравнению с тем, что я знаю. Но у него есть и американская черта характера, как мне кажется. Он очень мягкий — и я не имею в виду, что американцы — мягкие люди, совсем нет. Но вообще, быть мягким легче там, где есть порядок.
Она остановилась на секунду и глотнула вина.
— Продолжай, — сказал мистер Гурмани.
— Он очень хорошо уживался с моей мамой, даже не смотря на то, что она работает секретаршей в маленьком городке в Коннектикуте и у неё есть дом с кошками и садом. Сохалу это нравилось. Сначала я думала, что он притворялся, но я ошибалась.
— Америка — замечательная страна. Для вас нет ничего невозможного, если только вы действительно этого захотите. Я очень сильно уважаю американцев, — он отхлебнул из бокала, и кубики льда в нем ударились друг о друга.
— Да, он это тоже говорил, — осторожно ответила она, — Но он много говорит и о Пакистане. Когда мы повстречались, он мне рассказывал о Пакистане часами.
— А ты? Чем бы ты хотела заниматься?
— Я хочу быть врачом. Я недавно послала документы в медицинский институт, — Когда Хелен это сказала, то её красивые скулы неровно покраснели.
— На восточном побережье?
— В Нью-Йорке, наверное. Когда я была маленькой, то мама возила меня в город, в музей естественной истории, или в Метрополитен, или иногда мы просто ходили по городу и смотрели на магазины и людей. Я всегда хотела там жить, — Она снова остановилась, опасаясь, что её слова могут звучать жалостно, — Там такое чувство, что ты в центре всего. И сейчас все не так как раньше, там безопасно и чисто: можно спокойно ходить через весь Центральный Парк ночью.
Отец посмотрел на неё безо всяких эмоций на лице.
— Может, Сохал там откроет филиал нашей компании?

Сохал зашёл в комнату и услышал последнюю часть их разговора. Он присел на ручку кресла, где сидела Хелен, положил руку ей на плечо и сказал:
— Хелен, теперь ты все знаешь. Это все, на что способен мой отец по части юмора.
Он наклонился, взял пустой бокал у отца и встал.
— Предупреждаю: у этого человека фабрик больше чем котов у твоей мамы. Смотри в оба, и не забывай имя, должность и номер личного дела.
Мистер Гурмани одобрительно улыбнулся.
— Мы все хотим одного для тебя, самого лучшего, — сказала Хелен кокетливым тоном, что было ей в новинку, — С чего мне смотреть в оба?

Они ужинали за небольшим столом рядом с заострённым современным канделябром, который был выкрашен в золотой цвет. Миссис Гурмани сидела во главе стола и наливала в тарелки французский рыбный суп, который пах шафраном. Рафия набрала его в ложку из своей тарелки, попробовала и сказала:
— Хорошо. Суп я взяла в Квинтессенс: это, вроде бы, новое модное место.
Сохал налил вина, потом выключил свет, и весь стол был освещён свечами. По Сене плыла экскурсионная лодка, её фары освещали исторические здания вдоль набережной и свет от них падал на стену в гостиной. Пару минут они хлебали горячий бульон.

Хелен хотела что-то сказать, но как только открыла рот, Рафия повернулась к ней:
— Ты знаешь, Сохал ведь чуть не родился в Париже, — она прихлёбывала из ложки, поглядывая на Хелен, — Я была в Лондоне на сохранении: я была огромной и чувствовала себя слоном. В общем, я попросила Амджада поехать со мной и помочь мне выбрать какие-нибудь сумасшедшие наряды. Я думала, что буду выглядеть как девочка сразу на следующий день после родов.
Сохал посмотрел через стол на Хелен: две свечи горели рядом с его лицом.
— Можно сразу догадаться, что это выдумка, просто потому, что мать никогда не просила отца ни о чем. Если бы мама сказала, что она приказала отцу съездить в Париж, это было бы похоже на правду.
— Как бы то ни было, ты почти что родился здесь, в отеле Англетер.
— Я бы хотел здесь родиться. Для пакистанца родиться в Лондоне так же обычно, как родиться в Лахоре. Париж — это было бы классно.
Рафия повернула голову к Хелен:
— А где бы ты хотела родиться?
— Я никогда об этом не думала. Когда мы встретились с Сохалом в первый раз, мы говорили о том, где бы хотели бы чтобы нас похоронили.
— Эта фраза срабатывала с каждой моей девушкой, — Сохал сказал фразу так, как-будто это было первым, что пришло в голову, чтобы заполнить паузы в разговоре.
— Сохал, не будь таким грубым. Амджад, а ты где бы хотел родиться?
Отец, который ел свой суп с невозмутимостью единственного владельца оживлённого кафе, глянул исподлобья:
— Я думаю, в самом счастливом доме в мире. Не в Индии, я думаю. И не в Европе. В Америке, наверное.

Это заинтересовало Хелен, которая уже начала тяготиться разговором матери с сыном. Этот разговор, как ей казалось, происходил уже много раз, как-будто бы они вместе его репетировали, и Хелен не входила в число его участников.
— Почему Америка? — спросила она. Её овальное лицо освещали свечи.
Мистер Гурмани, держа локти на столе и сжимая ложку, глянул через голову жены на противоположную стену.
— Ты наверное знаешь, или предполагаешь, что я родился в очень богатой семье. Всю мою жизнь мне везло, мой бизнес развивался, у меня не было никаких трагедий, моя жена счастлива со мной и у меня чудесный сын. Но единственное чего у меня не было, как мне кажется, — это чувство абсолютной свободы, делать именно то, что я хочу, идти туда, куда я хочу, и действовать, как мне хочется. Я так подозреваю, что только американцы вообще так чувствуют. Вы не обременены семьями, и за вами нет истории. Если же я сбегу на Южный полюс, какой-нибудь пакистанский бизнесмен всё равно однажды залезет ко мне в иглу и спросит, являюсь ли я сыном К. К. Гурмани.

Рафия взяла его за руку.
— Дорогой, ты слишком стар для того, чтобы впадать в маразм. Американцы не свободнее других. Если американец убегает в Канзас, или в Вайоминг, то это не значит, что ему удастся сбежать от того, что он оставил. Он, как и мы все, несёт это с собой, — она повернулась к Хелен, — Скажи мне пожалуйста вот что. Как ты думаешь, ты свободна?
— Я не настолько стара чтобы знать наверняка. Думаю, что в двадцать один год многие девушки думают именно так.
— Блестяще! — воскликнул Сохал. Он налил ещё вина себе и родителям, Хелен же накрыла бокал ладонью.

Через некоторое время мистер Гурмани встал и начал собирать посуду со стола. Он посадил Сохала обратно, когда он пытался ему помочь, сказав: «Нет-нет, сиди, дай я все сделаю».
— Надо признать, отец сильно изменился, — удивился Сохал, — Ему даже нравится готовить.
Хелен отходила от вина и слушала, как Сохал с матерью обсуждают планы на следующие несколько дней, музеи и рождественский балет. У Рафии был лёгкий британский акцент, но он был мягче, более округлым, как-будто акцент был частью личности, ещё одной чертой характера. Вот как Сохал вырос, подумала Хелен. Она начала размышлять: что же стояло за чопорностью Рафии, которая была импозантной не только в голосе, но и в манерах, в том, как она двигала руками, в том, под каким углом она держала голову. Во всяком случае, Хелен справилась бы с Рафией, они бы подружились.

Как только они съели десерт, Сохал засобирался уходить, отказываясь от кофе.
— Вам не стоит уходить, — сказала Рафия испытывающим голосом, — Ещё только девять тридцать.
Мистер Гурмани выглянул в окно и затем настоял, чтобы Хелен взяла шарф.
— Ты знаешь, на улице очень холодно. И он тебе идет, красный цвет подходит к твоему платью, — Он показал, как завязывать шарф узлом, который она не знала.

Снаружи стало по-настоящему холодно, и даже несмотря на то, что было ещё рано, улицы были пустыми, и в ресторанах вдоль набережной никого не было.
— Было ничего, — сказала Хелен, ожидая ответа
— Как бы я хотел, чтобы их не было. Это уже слишком.
— Ну, твоя мать тебя очень любит. Она хотела, чтобы мы остались, и её было почти жалко. Она боится, что я тебя заберу.
— Блин, и ещё отец с этим шарфом. Когда я был маленьким, я приходил в гостиную каждый вечер, чтобы пожелать родителям спокойной ночи — у них всегда были гости — после ванной с мокрыми волосами, и мой отец посылал слугу за полотенцем и вытирал им голову. И все, это было все воспитание. Он тер так плохо, грубо, просто потому что он не знал, как это делать.

Она взяла его за руку, сжала её и прильнула к Сохалу; они быстро шли вдоль реки, к Иль-де ля Сите, а позади виднелся Нотр-Дам.

— Я им понравилась? Я все верно делала?
— Ты вела себя прекрасно. Я тобой горжусь.
Она знала, что он не был честным до конца.
— Я чувствую себя как ещё одна глупая подружка Сохала.
— Нет, это совсем не так.
Как только они вошли в квартиру, им стало тепло, и они сбросили с себя пальто и легли на матрац. Потом им стало жарко. Хелен зажгла на столике у изголовья свечи, и они размякли в желтом свете.

Они нежно занимались любовью. Когда все закончилось, Сохал открыл окно и вкусный холодный воздух проник в комнату, шевеля занавесками и колыхая пламя свечи. Шёл небольшой дождь. Он стоял у окна без одежды и смотрел на город, а она смотрела на него и понимала, что очень его любит.

На следующее утро Хелен и Сохал гуляли вдоль холодной Сены. Между булыжниками на мостовой вдоль набережной были замёрзшие лужицы: у них были неровные края, а в центре они были совсем черные; когда солнце светило на них, то лед размягчался и ломался под ногами. Тяжёлое синее небо нависало над всем Парижем. Хелен шла в сапогах на высоком каблуке, на ней была длинная шерстяная юбка. Каждая из её подруг в Йеле что-то одолжила Хелен: двубортное пальто, в котором она ходила, немного украшений и другие вещи. Сохал шёл в туфлях, которые Хелен называла «интересными» — их у него были 12 пар — в джинсах и длинном пальто из верблюжьей шерсти.

Они стояли перед деревянным плавучим домом, выкрашенным в кремовый цвет, но черный ниже ватерлинии, а сквозь его решетчатые окна со скошенными углами был виден интерьер дома.
— Давай купим такой дом и будем в нем жить, — предложил он.
— Да-да, — игриво ответила она, — И мы будем выращивать овец и кроликов и жить тем, что дает земля, — Хелен любила вставлять эту строчку из Стейнбека. Она обхватила ладонью в рукавице его руку, повернулась к нему лицом и поцеловала в кончик носа.
— Ты загадываешь слишком много невыполнимых планов.

Они сошли с набережной возле Понт-де ля Конкорд и свернули на Елисейские поля. Под деревьями пахло чем-то горьким после вчерашнего дождя. Они прошли мимо молодого человека, который продавал каштаны, жареные на углях в поддоне из жестяной бочки. Он стоял на куске картона и притопывал от холода.

Сохал прошептал Хелен на ухо:
— Это один из наших, из Пакистана, из Пенджаба.
Молодой человек, трясясь в тонком пальто, держал в руках пакет с каштанами.
— Я попробую, — сказала Хелен. Она взяла один евро из кошелька и заплатила.

Они вышли из небольшого парка на тротуар, и им было видно все Елисейские поля прямо до Триумфальной Арки, которая неестественно горбилась над аллеей.
— Есть пара строчек из Меррилла, что-то о медленном, как мед, спуске…
У Сохала была отличная память, что компенсировало недостаток усидчивости во время учёбы на юрфаке. Через пару секунд он вспомнил:
Back into my imagination
The city glides, like cities seen from the air,
Mere smoke and sparkle to the passenger
Having in mind another destination
Which now is not that honey-slow descent
Of the Champs Elysées, her hand in his,
But the dull need to make some kind of house
Out of the life lived, out of the love spent. Он закончил и сел на скамейку. Солнце начало ярко светить.
— Милый, это прекрасно. Почитай ещё раз.
Пока он декламировал второй раз, Хелен смотрела на его красивый тёмный профиль и гладила густые чёрные волосы на его затылке.
— И что же это означает? — шептала она.

На следующий день был канун Рождества, и Рафия достала билеты на балет «Спящая Красавица» в Гарнье. Дома Хелен переоделась в новое платье и обула новые туфли, так что когда они пришли в оперу, Гурмани уже их ждали в фойе. Рафия была в темно-синем сари из переливчатого шёлка, в длинной и тяжелой шали из пашмины и она носила изумрудные серёжки, которые висели тяжёлыми зелёными каплями. Мистер Гурмани многозначительно смотрел на свои часы.

— Все в порядке, дорогая, — сказала Рафия в ответ на извинения Хелен, — Мы все это время смотрели на людей. Они чудесно одеты.
На Хелен было платье бледно-абрикосового цвета и украшения — белые висящие сережки — которые ей подарила Рафия на Рождество. Восторг Хелен отражался на её молодом сияющем лице.
Рафия улыбнулась, показывая свои ямочки:
— Глядя на тебя, я опять хочу свои двадцать лет.
Они пошли вверх по лестнице сквозь толпу. Хелен шла осторожно из-за платья, особенно после ремарки Рафии. Хелен боялась, что она споткнётся о его край.

Гурмани сидели в центральной кабинке второй ложи.
— Дамы, садитесь впереди, — настоял мистер Гурмани, стоя у входа и осторожно вешая своё пальто от Блюберри на вешалку.
Хелен сначала возразила, но потом сдалась и устроилась в небольшом и неудобном кресле, которое было обито тем же самым приглушённо-красным бархатом, что и стены. Музыканты в яме настраивали инструменты перед выступлением, и острые звуки скрипок прорывались сквозь шум толпы.

Балет начался: он шел в хореографии Нуриева, и техника была блестящей. Сначала Хелен с трудом следила за сюжетом, который был мрачнее и взрослее, чем та версия «Спящей Красавицы», которую она знала, но постепенно её поглотила точность движений танцоров. Когда объявили антракт, то Хелен сначала не могла понять, где она находилась.

Публика перестала хлопать, и в кабинке ненадолго стало тихо.
— Я хочу сказать, это высший класс! — воскликнула Рафия тоном, который не предполагал возражений. Она встала и надела шаль, лаконичным движением обмотав вокруг шеи. Рафия смотрела на Хелен, взяв её под руку, чтобы провести её к выходу, и сказала:
— Я смотрела на тебя во время представления: все было видно на твоем лице, свежесть твоих ощущений. Я так рада, что тебе понравилось.

Они вышли на балкон, и Сохал потянул Хелен к перилам, где было видно людей, выходящих из партера.
— Я люблю тебя, — сказал он, целуя её в щеку.
— Я тоже тебя люблю, — ответила Хелен. Ей казалось, что в этом мире все становилось лучше, определённее, благоприятнее. Лампы ярко сияли над ними в огромных люстрах, и люди, которые шли по всем известной лестнице в опере Гарнье, выглядели так, как-будто они танцевали с серьезным видом, двигаясь в унисон и плавно беседуя своими движениями.

Стоя за ней, Сохал шепнул ей на ухо:
— Давай выпьем бокал шампанского.
Чета Гурмани захотела кофе:
— Твой отец засыпает на ходу, — сказала Рафия, и две пары пошли каждая в свою сторону.

Хелен стояла перед высоким золотым окном; она смотрела на площадь перед оперой и поглядывала назад, на тщательно декорированную комнату, на Сохала, который подходил к ней с двумя бокалами шампанского. Она почувствовала смущение, и это было заметно.

Когда билетёры вошли в вестибюль и начали звать зрителей в зал, Сохал спросил:
— Ты найдешь наши места сама? Мне надо сходит в туалет. Я скоро приду.
Хелен поднялась по лестнице к изогнутой стене с дверями в кабинки. Сначала она открыла не ту дверь, и незнакомая пара уставилась на нее, как-будто бы она хотела занять их места. Смутившись, она робко глянула в следующую дверь, которая была наполовину открыта. Хелен зашла, и увидела Рафию и мистера Гурмани, которые сидели рядом на передних сидениях и смотрели на оркестр внизу: между ними была особая близость, которую Хелен ни разу не видела. Она тут же почувствовала, что они говорят о ней.

— Я так думаю, это зависит от того, кто из них любит сильнее, — сказал мистер Гурмани.
— Не совсем, — ответила Рафия, а потом добавила:
— Посмотри вон на ту пару, разве они не великолепны? Посмотри, как она себя держит.
И тут же Сохал их прервал, входя через дверь позади Хелен после туалета с каплями воды на лице:
— Привет-привет, — сказал он, и повел Хелен к первому ряду.
Ей стало очень стыдно, когда мистер Гурмани быстро встал с её места.
— Пожалуйста, мистер Гурмани, — настояла она, — сидите впереди.
Он ничего не хотел слышать, так что она сидела раскрасневшаяся от стыда в ярко освещённом первом ряду и читала программку до тех пор, пока не поднялся занавес.

Когда балет закончился, Хелен не смогла смотреть на Рафию, и сделала вид, что роется в своей маленькой, покрытой бисером, сумочке. У неё перехватило дыхание и все вокруг казалось фальшивым: люди, которые сновали у лестницы и выходили на улицу, каждый по своим делам, фигуры из дерева на стенах, выкрашенные в золотой цвет, массивные и искусно сделанные люстры. Когда они вышли из здания в холодную парижскую ночь, она подумала: «Уже Рождество».

Сохал и Хелен решили взять машину в прокат и встретить Новый Год за городом. Когда они вернутся в Париж, Гурмани уже уедут. Они оба чувствовали себя неуютно. В колледже Сохал и Хелен, как и все пары, иногда ссорились, но на ночь они обязательно мирились. Хелен говорила «Давай не будем спать злыми друг на друга», и они не ложились спать, а разговаривали и иногда занимались любовью, чтобы избавиться от всего, что их злило. Но после балета они начали скрывать свои мысли. Они решили, что им будет лучше за городом, в другом месте, в маленьком номере в отеле со скрипучей кроватью, за деревенским обедом в промокшем городке с кучей котов — как выразился Сохал.

Сохал виделся со своими родителями без Хелен. Как Хелен сама выразилась, она хотела сохранить своё личное пространство. В рождественский день они заскочили в квартиру на Ке де Гран Огюстин чтобы обменяться подарками, и договорились сходить на кофе через несколько дней в любимое кафе Рафии, Ля Палетт.

Когда они прощались, Рафия сказала Хелен:
— Я увижу Сохала через несколько дней. Давай мы вдвоем попьём чайку, поболтаем вместе.
Она предложила встретиться на следующий день, в отеле «George V». Сохал и Хелен заберут машину днем позже, рано утром, и поедут в долину Луары, чтобы встретить Новый Год в Монтресоре, который должен быть пустым. Они бы гуляли вдоль небольшого ручья, который описывал Сохал и пили бы шампанское у пруда в полночь.

Хелен взяла с собой в Париж костюм, который она купила для собеседований в мединститут — сдержанный синий пиджак и юбка до колен — и она надела его для чаепития, вместе с чулками кремового цвета и футболкой подходящего цвета, чтобы не выглядеть слишком строго. Она выглядела уверенно, стильно и профессионально: именно так, как она хотела чувствовать себя. После того как она прошлась по аллее Генриха V, мимо разукрашенных домов, под тёплым солнцем, Хелен уже не пугалась швейцара в ливрее у входа в отель, который быстро её оценил и поздоровался по-английски. Хелен пришла на пять минут раньше, но когда она посмотрела через большую просторную комнату, она увидела Рафию, сидящую на углу стола и читающую журнал.

— Я прошу прощения, — начала Хелен, ускорив шаг.
— Нет-нет, это я пришла пораньше. Мне нравится немного посидеть одной, — она встала и поцеловала Хелен в щеку, — Как у тебя дела?
На Рафии была западная одежда: сшитые на заказ брюки, коричневые сапоги на высоком каблуке и белый кашемировый свитер с толстым воротником под горло, и этот собранный модный вид удивил Хелен.
— Попробуй птифур, Хелен, — предложила Рафия, когда официант подошёл к столу, — они тут очень вкусные.

Она откинулась назад, зажгла сигарету и глянула на Хелен с намеком на улыбку, на похвалу во взгляде.
— Так ты едешь к Луаре, — начала она.
— Ну да, правда странно уезжать из Парижа, когда я столько времени хотела побывать здесь.
— Да, Сохал такой. Он всегда хочет сделать что-то особенное, вычурное. Ты приедешь в Париж на следующий год. Я за тебя рада.

Рафия была мягче, чем во время прошлых встреч, даже её одежда была менее агрессивной.
— Вообще, мне сложно представить себя путешествующей, живущей в разных странах.
— Одно из вещей, которые мне нравятся в тебе, Хелен, это то, то ты не задумываешься о таких вещах. Но я знаю, ты будешь чувствовать себя как рыба в воде. Ты правильная американка: такие как ты полетели на Луну. И американцы, как Хоуторн и Роберт Лоуэлл  — пуритане и покорители прерий.
— Хоутор и Лоуэлл больше пуритане, чем покорители прерий.
— Верно. Да и ты, я думаю, тоже.

Официант принёс чай и серебряное блюдо с разными птифурами. Рафия взяла один из них, держа его своими пальцами с безукоризненными ногтями.
— Ты хочешь поговорить о Сохале? — спросила Хелен.
— Да. Хотя это не единственная причина, почему я пригласила тебя сюда. Я хотела побыть с тобой наедине. Я уважаю тебя, и завидую твоей свободе, и дело не в Сохале. У тебя будет в жизни прочный фундамент, даже прочнее чем у меня.
— И нам обеим интересно, где же там будет место Сохалу.
— Это ты мне скажи, — Рафия это сказала с мягкостью в голосе, — Он является частью этого фундамента?
Она поставила локти на стол, сцепила вместе ладони и вполне мужским жестом коснулась пальцами губ. её глаза блестели. Хелен смотрела на неё и пыталась успеть за ней, удивляясь быстроте, с которой Рафия могла меняться.

Она знала, что будет обсуждать с Рафией своё будущее с Сохалом, но только сейчас она почувствовала, что этот разговор необратим.
— Сохал и я никогда не говорили об этом по-настоящему. Конечно, мы касались этого момента, кучу раз. Он очень хорошо избегает тех вещей, которые его беспокоят, и у меня такое чувство, что это все только мне и надо. Меня это напрягает.
— И что ты думаешь по этому поводу?
— Когда как. Я стараюсь жить сегодняшним днем и не задавать сильно много вопросов.
— Я должна быть откровенной с тобой, как и ты, даже больше, потому что ты мне нравишься, и я тебя уважаю. Сохал — добрый человек, но он не слабый, не мягкий. Это одна из причин, почему мы обе любим его, но это его самый большой недостаток. Мой муж ни разу в жизни не пропустил деловую встречу или рабочий день; а я провела (или наоборот, потратила) всю жизнь, помогая моему мужу в его карьере, ну и в той или иной степени я сама делала карьеру, как человек, который знает в чем его сила и как ею пользоваться. Сохал не такой стойкий. Он выезжает за счет своего ума, вот почему у него до сих пор хоть что-то получается.
— Может быть, ему и не надо будет быть жёстким.
— Из-за денег? Ему понадобится это качество ещё больше из-за них. Даже я помню те времена, когда все знали всех в Карачи. Пакистан больше не такой, там много влиятельных людей, которые будут смотреть на Сохала и на его собственность, и видеть ягнёнка, откормленного на убой. И к тому же, жить полноценной жизнью с кучей денег так же сложно, как и без них. Но я хочу сказать, что он за тобой пойдёт и будет делать то, что ты решишь. Я ничего сделать не могу — если бы я могла, я бы предприняла что то, потому что я не думаю, что ты сделаешь его счастливым, и я знаю, что он не сделает счастливой тебя. Ты будешь ненавидеть Пакистан. Ты не создана для этой страны, ты слишком прямолинейна и ты не уделяешь достаточно внимания на показные, внешние вещи, а это единственный способ как-то существовать там.
— Он мог бы жить в Америке.
— И что это будет? Он там изнежится, и не станет ни американцем, ни пакистанцем, у него будет работа, которую он не будет любить. Я постоянно вижу таких парней в Карачи, которые приезжают на две недели в отпуск — те, кто осели в Америке — и у них всегда приручённый, глуповатый вид. А после 11 сентября стало ещё хуже — они сейчас почти извиняются каждый день. Происхождение Сохала всегда будет играть свою роль. Он гордится тем, кем он есть, но там его осадят. В любом случае, ради тебя он пойдет на все это: устроится в адвокатскую фирму в Нью-Йорке. Он даже останется с тобой на всю жизнь, если ты этого хочешь. Но я тебе обещаю: он не будет счастлив, он не разовьется в лучшую сторону.

Хелен посмотрела в лицо Рафии:
— А в Пакистане он, значит, разовьётся?
— Да не знаю я! — вскрикнула Рафия, отчего Хелен даже вздрогнула, — Не знаю!
— А вы бы сами хотели его отпустить?
Рафия откинулась назад в своем кресле и закурила ещё одну сигарету; собранные на затылке волосы двумя мерцающими лентами покрывали её виски́.
— Да. Но это совсем другое дело. Я сказала что хотела, а теперь ты можешь делать что хочешь. Я тебе доверяю, вот и всё.
— Это почти шантаж, миссис Гурмани. Предположим, я с вами не соглашусь.
— Тогда ты можешь делать то, что хочешь.

После этих слов уже Хелен откинулась назад на своем кресле и посмотрела во внутренний дворик. Летом там можно было пить чай.
— Я тоже хочу кое-что вам сказать, миссис Гурмани.
Рафия рассмеялась сильным и приятным тоном:
— После всех этих слов я думаю нам надо перейти на «ты».
— Ну хорошо, Рафия. Мне кажется, я просто хочу поблагодарить тебя за то, что ты воспитала Сохала таким, какой он есть. Он был для меня всем, он был ко мне очень добр. Я так думаю, что многие вещи, которые я от него узнала, рассказала ему именно ты. В смысле то, как он смотрит на вещи, на лучшее во всем. И книги с картинами… — она остановилась. Она не могла дальше быть вежливой. Хелен пришло в голову, что Рафия вынудила её сказать больше чем она хотела, и, наверное, даже больше того, что она действительно имела ввиду.

Рафия немного прищурилась:
— Я не могу понять, это слова моей будущей невестки, или нет. Такое ощущение, что это была прощальная речь.
— Может быть, это прощальная речь девушки из прерий. Мы там все простые люди.
Эти слова ослабили напряжение между ними. Хелен уже знала, что разговор окончен. Они начали болтать о выставке, которую они видели в разное время в Пети Пале.

Когда они закончили пить чай, они вышли вдвоём на сонные утренние улицы, уже согретые солнцем.
— Я пройдусь, — сказала Хелен.
— А я поеду на метро.
У входа Рафия крепко обняла Хелен и потом откинулась назад, держа Хелен за локти.
— Спасибо.
Хелен не успела ничего ответить: Рафия развернулась и, быстро пройдя ступеньки в безукоризненных красных сапогах на шпильках, она прошла через турникет и исчезла внутри станции.

У  Фонтенбло Сохал съехал с шоссе в направлении Орлеана, и они оказались среди маленьких городков с узкими улочками. Хелен обратила внимание на покрытые мхом крыши с оранжевой черепицей, оштукатуренные стены с водосточными трубами и подъездные дороги к большим летним домам парижан. Сейчас, в декабре, перед Новым Годом, эти городки были пустыми. Хелен переключала каналы на радио в машине и слушала то классическую музыку то французскую попсу, и они говорили друг с другом только о местах, которые они проезжали.

Хелен было с ним комфортно, когда они ехали в теплой машине и дворники на лобовом стекле смахивали капли дождя, который начался и потом прекратился. Когда они доехали до центра Орлеана, между полосами туч появилось солнце. Голубизна неба поразила Хелен, когда она вылезла из уютной машины. Прозрачные лужи отражали набирающий силу свет.

Они шли по мытому тротуару через толпу, идущую на ярмарку на главной площади, где был каток и киоски, которые продавали сувениры. Хелен с Сохалом то ныряли в толпу, то потом выходили из нее, держась за руки; они терялись, но потом, даже не замечая этого, снова находили друг друга в толпе под прислонившимися друг к другу фасадами городских домов начала 19 века. Они прошли через резкий запах сосновых досок, который шел от временных киосков, сколоченных из фанеры. Тяжёлые спутанные оранжевые кабели лежали под ногами и питали все лампы вокруг.

Они делились друг с другом блинчиками, шоколадом с бананами, и купили диск Нины Симоне. У людей вокруг было праздничное настроение, многие из них были в возрасте: страна старела.

Хелен остановилась у киоска с конфетами, жевательными медведями на палочке, червяками из желе с зелеными и желтыми полосами, миндалём в шоколаде, хрустящими орешками нескольких видов, каждый из которых был в небольшой стеклянной банке из-под печенья и каждый из которых надо было взвешивать отдельно.
— Давай возьмём немного, — Хелен иногда съедала весь кулек с конфетами, а потом она становилась похожей на капризного ребёнка и у неё начинала болеть голова.
Сохал потянул её за руку, на которой была надета кожаная перчатка:
— Давай лучше пойдём в магазин и купим там, нам все равно нужна вода. Там все раза в четыре дешевле.
— Но я хочу здесь!
— Почему? Там все то же самое.
Она отошла в сторону. Сначала она злилась, но потом у неё от стыда раскраснелись щеки при мысли, что она тратит деньги Сохала. Она почти не потратила на поездку своих денег, а в институте она обходилась малыми средствами и всегда обеспечивала себя сама, даже после встречи с Сохалом.

Они прошли через небольшую аллею к машине, и когда они были в тени от домов, Сохал повернулся к Хелен и погрузил лицо в её волосы.
— Прости меня, прости…
Она повернулась к Сохалу, его лицо было мокрым от слез:
— Просто не верится, что я не купил тебе эту, блядь, конфету. Я всегда буду это помнить.
Он хотел вернуться, но Хелен его остановила:
— Ты всегда даришь мне красивые вещи. Ты так хорошо обо мне заботишься!
В магазине он резко рассмеялся:
— Тут действительно нет таких же конфет как там.

Они посидели немного в машине. Она неловко наклонилась в его сторону и поцеловала в шею. Потом Хелен поцеловала Сохала в губы, её язык проник в рот: у него был солёный вкус.
— Нормально, — сказал он успокаиваясь, — Все нормально.
Он развернул карту. Она ткнула наугад:
— Давай переночуем тут. Мне нравится название: «Божонси́». Город стоит на реке.

Она взяла путеводитель и читала ему про этот город, когда они ехали по улицам, а потом вдоль Луары. Небо становилось хмурым, а тучи окрасились сначала в оранжевый, а потом в красный цвет.

В  Оберж Малль д'Ор в Божонси они нашли старую гостиницу: её состояние было средним между нищетой и изношенностью. Там была потрескавшаяся штукатурка, с железного основания кровати слазила краска. Их комната выходила на старый внутренний двор, вымощенный булыжником, на крайнем его конце был фонтан и вдоль стены в тени стояли зелёные пластиковые ящики с пивными бутылками. Кроме них в гостинице никого не было, так что они заняли самую лучшую комнату: с большими окнами в конце длинного коридора на втором этаже.
— Я обожаю старые отели, — воскликнул Сохал.
Он включил ТВ и нашел канал, где показывали мультики с французским дубляжом. Хелен ходила по большой пустой комнате и расставляла свои вещи, туалетные принадлежности в ванной, и вешала одежду.

На обед они заказали ещё одну бутылку вина. Хелен начала хихикать без повода, а потом попросила Сохала проехать вдоль реки, которая сверкала на солнце, а потом текла под темными арками старого каменного моста. Когда они вернулись обратно в отель, толстый черный котёнок с белыми лапами тыкал носом в дверь у стойки администратора.

— Глянь, это же наш деревенский кот, — сказала подвыпившая Хелен, глядя сверху на кота.
Она понимала, что она хорошо выглядит: Хелен весь вечер флиртовала с Сохалом и сейчас захотела подержать котёнка в руках: это бы ей было к лицу. Котёнок посмотрел на неё своими широкими зелёными осмысленными глазами, расставив лапы, и его лицо было похожим на маленькую чёрную миску. Котёнок повернулся и выбежал через дверь, держа свой хвост прямо, его заносило на покрытом плиткой полу.

— Вьен, Вьен, — она позвала котёнка, налегая на непривычное французское слово и притворяясь маленькой девочкой.
Котёнок исчезнул под ящиками из-под пива и спрятался там. Длинный дворик постепенно погружался в темноту, и тишина прерывалась лишь звуками воды из фонтана, которого не было видно.

Хелен села на корточки и продолжала звать. Котёнок прошёл к ней несколько метров, но когда она шагнула к нему, то он снова быстро втиснулся между ящиков, сверкая своими лапами.

Она села и посмотрела на звезды, на луну в обрамлении веток липы без единого листика. Такие же звезды освещали снежное поле за её домом в Коннектикуте. Она никогда уже не будет девушкой 21 года в старом отеле в долине Луары во Франции.
— Не могу поверить, что Париж уже закончился, — сказала она очень мягким тоном, потому что знала, что Сохал стоял рядом и смотрел на нее. Она с трудом встала, послала воздушный поцелуй котёнку и шагнула к Сохалу.

В комнате Хелен потянула Сохала к кровати и стянула с него одежду, отбросила свою, подняла ноги, чтобы снять трусики, кусала его соски… Старые пружины в кровати издавали долгие грубые звуки, как будто кто-то неспеша точил нож.

Потом Хелен стояла у окна, обмотавшись голубым хлопковым шарфом как юбкой, и смотрела на внутренний двор. Котёнок неспеша ходил на своих неуклюжих толстых лапах по дорожке под их комнатой.
— Здравствуй, котёнок, — прошептала она.

Утром тяжелый туман лежал на полях. Хелен была за рулем, они ехали на юг по узким деревенским дорогам. Она вела быстро, резко, но не срезая углы, как будто по прямой из точки А в точку Б. Заяц выбежал из леса слева, перебежал дорогу и поскакал по вспаханному полю. Хелен остановила машину, и они смотрели, как заяц прыгал далеко в поле, а потом скрылся в лесу.

В Шенонсó начал идти небольшой дождь:было ощущение, что туман превратился в дождь. На коричневом лесистом берегу реки Шер начал появляться причудливый тусклый замок, который из-за филигранных башен и его места над рекой казался слишком игривым и фантастичным, чтобы там жили люди. Хелен казалось, что когда река, журча и пенясь, проходила через арки, то она тянула замок из моря.

В комнате для гауптвахты в замке горел огонь, когда они подошли туда. Сквозь окна они могли видеть серую воду, которая текла под замком. Хелен отошла от Сохала, прошла по лестнице вверх и оказалась в темной комнате — в спальне — которая принадлежала какой-то королевской вдове. Она долго смотрела в окно, на запад, на реку, которая текла в море. Скоро она туда вернется, обратно на занятия, в снежный Нью-Хейвен к старой раздолбанной машине, которую она искренне любила. Раз в пару недель Хелен ездила на ней к маме на ферму, и мама в честь визита открывала бутылку шампанского. Сейчас, она подумала, сейчас самое время. Нельзя больше ждать .

Она нашла его в небольшом рабочем кабинете Екатерины Медичи, который свисает над водой как остекленная с трех сторон кабина пилота.
— Милая, я тебя искал, — сказал Сохал.

Хелен облокотилась на него, положила голову ему на плечо:
— Поехали домой.
— Ты имеешь ввиду гостиницу в Монтресоре?
— Нет, я имею ввиду Париж.
— А как же Новый Год?
— Давай его встретим в Париже. Я этого хочу, очень-очень. Мы будем гулять вдоль Сены. Нам туда ехать всего три часа.

Он не спросил почему. Когда они возвращались к машине, Сохал настоял на том, что они остановятся и посмотрят на лабиринт. Стены там были по пояс, так что Хелен стояла и смотрела, как он искал середину. Было неприятно, для Сохала во всяком случае, но он притворялся, что играет. Он так красиво смотрелся под дождем. Хелен совершенно сознательно отрекалась от него.

Казалось что прошло много времени, пока он нашел середину лабиринта, но в конце концов ему это удалось, и он стал на небольшую платформу в центре.
— Смотри! — крикнул он

Она помахала ему рукой. Он вышел и медленно подошел к ней. Он не обнял ее, а стоял, пиная листья ногами и глядя себе под ноги. Она видела, что он старался не плакать, но несколько слезинок все же показались на его щеках.