Восточный Ветер

В прошлом ноябре ряд деревяных пляжных домиков, с облупившейся от сильного восточного ветра краской, сгорел дотла. Когда пожарники приехали, делать им уже было нечего. Местная газета напечатала статью с заголовком «Неформалы буянят», но виноватых не нашли. Один архитектор из более фешенебельной части побережья сказал в выпуске местных теленовостей, что эти дома были частью общественного наследия города, и что их надо восстановить. Городское собрание объявило, что все варианты будут приняты во внимание, но с тех пор ничего не изменилось.

Вернон переехал в город лишь за пару месяцев до пожара, и он не испытывал никаких чувств по пляжным домикам. Разве что их исчезновение улучшило вид из окон ресторана Right Plaice, где он иногда обедал. Сидя за столиком у окна он смотрел через бетонную дорожку на влажную гальку на берегу, скучное небо и на безжизненное море. Настоящее восточное побережье, чуть-чуть плохой погоды и очень много вообще никакой погоды. Его это устраивало: он сюда переехал, чтобы в его жизни не было никакой погоды.
— Закончили вы?
Он не посмотрел на официантку. «До самого Урала», он пробормотал, глядя на бесконечное плоское море.
— Прошу прощения?
— Ничего отсюда и до самого Урала. Откуда дует ветер. Ничего, что может его остановить.
Прямо через все эти страны, — в других обстоятельствах он бы добавил «Ветер такой холодный что можно себе все яйца отморозить».

«Урал», она повторила с акцентом. Он глянул на нее, как только услышал акцент. Широкое лицо, окрашенные прядями волосы, коренастое тело. И она ничего не делала из того, что делают официантки чтобы получить побольше чаевых. Наверное, она одна из выходцев из Восточной Европы, которых сейчас много по всей стране. Они строили, торговали, собирали фрукты, работали в пабах и ресторанах. Они приезжали в фургонах и вагонах, жили в трущобах, зарабатывали немного денег. Кто-то оставался, кто-то уезжал домой. Вернону было все равно, оставались они или уезжали. Вернону многое было все равно в последнее время.
— Ты откуда-то из них?
— Из чего?
— Из этих стран. Между Англией и Уралом.
— Уралом... Да, наверное.
«Странный ответ», подумал он. Или, может быть, у нее плохо с географией?
— Давай покупаемся!
— Купаться?
— Ну да. Плавать. Плюх-плюх. кроль, брасс.
— Не плавать.
— Хорошо, — все равно он ничего серьезного не имел ввиду, — Счет, пожалуйста.

Он посмотрел обратно через влажную бетоннную дорожку на гальку. Один домик на пляже продали за двадцать тысяч. Или за тридцать? Где-то на южном побережье. Цены на жилье растут быстрее, рынок сошел с ума: так писали в газетах. Не то, чтобы это затронуло окрестности. Здешний рынок упал очень давно, и график цен был ровный, как море. Старики умирали, а их квартиры и дома он продавал тем, кто потом сами постареют и умрут в них. Таких сделок у него было очень много. Городок никогда не был модным. Лондонцы искали жилье подороже и подальше вдоль шоссе А12. Ну ничего. Он жил в Лондоне всю жизнь до развода. Сейчас у него была тихая работа, съемная квартира, и он видел своих детей каждые вторые выходные. Когда они подрастут, им наверное надоест это место, и они начнут себя вести как маленькие снобы. Но сейчас им нравилось море, кидать туда камешки и есть чипсы.

Когда она принесла счет, он сказал: «Мы бы могли убежать вместе, и жить в домике на пляже». «Я не так думаю», она ответила, покачивая головой, как-будто бы она приняла его слова всерьез. Ну да, старое доброе английское чувство юмора. Людям нужно время чтобы к нему привыкнуть.

Ему нужно было зайти в пару съемных квартир — изменения квартплаты, ремонт, сырость — а потом проверить дом для продаже дальше вдоль берега, поэтому он не ходил в Right Plaice пару недель. Он ел рыбу с грибами и читал газеты. Один город в Линкольншире вдруг стал наполовину польским, так много там было приезжих. Говорили что из-за этих восточноевропейцев больше людей ходило по воскресеньям в католическую церковь, чем в англиканскую. Ему было все равно. Вообще-то ему даже нравились те поляки, которых он встречал — каменщики, штукатуры, электрики. Хорошо работают, неплохо подготовленные, что сказали, то и делают, надежные. Вернон подумал, что как раз тогда старое доброе британское строительство и получило пинок под зад.

Солнце светило целый день, низко двигаясь через море и раздражая глаза. Был конец марта, и кусочки весны добирались даже до этой части побережья.
— Ну так что насчет поплавать?, — он спросил, когда она принесла счет.
— Нет-нет. Не плавать.
— Я думаю, ты наверное полячка.
— Меня зовут Андреа.
— Не то чтобы меня волнует, полячка ты или нет...
— Мне тоже не волнует.

Вообще, он никогда не умел флиртовать, не умел говорить правильные вещи. Тем более после развода, потому что к этому у него не лежала душа. А к чему же она у него лежала? Хороший вопрос. Ну а сейчас — флирт. Он слишком хорошо знал женский взгляд, когда что-то пошло не так. Взгляд говорил «Ты вообще откуда?». А вообще, флиртуют же два человека, а не один. И наверное, он уже слишком стар для всего этого. Тридцать семь лет, отец двоих детей, Гари и Мелани. Это написали бы газеты, если бы один прекрасным утром его смыло бы в море.

— Я агент по продаже недвижимости, — Это была еще одна фраза которая портила весь флирт.
— Что это?
— Я продаю и покупаю дома. И квартиры. И сдаю их еще. Ну, комнаты, квартиры, дома.
— Это интересно?
— На жизнь хватает.
— На жизнь надо хватать.

Он вдруг подумал: «Нет, ты тоже не умеешь флиртовать. Может быть на своем родном языке, но уж точно не на английском, так что мы квиты». Он потом подумал «Она кажется сильной. Наверное мне нужна сильная женщина. По-моему, она вполне может быть моего возраста.» Не то чтобы ему не было все равно. Он не собирался приглашать ее на свидание.

Он пригласил ее на свидание. В городке было мало мест для «свидания». Один кинотеатр, несколько пабов и пара ресторанов, где она не работала. Еще было бинго для стариков, чьи квартиры он продаст, когда они умрут; и клуб, где тусовались неформалы. Они ездили в Колчестер по пятницам, и там покупали наркотики на всю неделю. Неудивительно, что они подожгли пляжные домики.

Поначалу ему нравились те черты характера, которые в ней отсутствовали. Она не была кокетливой, она не была болтливой, она не была развязной. Ей было все равно, что он агент по продаже недвижимости, или что он разведен и у него двое детей. Другие женщины говорили нет не глядя. Он думал, что женщинам больше нравятся женатые мужчины, каким бы хуевым не был сам брак, чем те, кто убирал его осколки после развода. Неудивительно, в общем-то. Когда они поцеловались в первый раз, он подумал спросить ее, действительно ли она из Польши, но потом забыл.

Он предложил пойти к нему домой, но она отказалась. Она сказала что придет в следующий раз. Он провел несколько следующих дней волнуясь и размышляя, как это будет: переспать с новой женщиной после такого долгого времени. Он проехал на машине 20 километров на север чтобы купить презервативы там, где его никто не знал. Не то чтобы ему было стыдно или он стеснялся: просто он не хотел чтобы кто-то знал или догадывался о том, что происходит.
— Это хорошая квартира.
— Ну, уж если бы агент по продаже недвижимости не смог бы себе найти хорошую квартиру...
Она взяла с собой спальный мешок, разделась в ванной и вернулась в ночнушке. Они легли в кровать и он выключил свет. Она была напряжена с ним. Он сам с собой напрягался.
— Ну, мы бы могли просто обниматься.
— Что такое «обниматься»?
Он показал.
— Так обниматься это не трахаться?
— Нет. «Обниматься» это не «трахаться».
— ОК. Обниматься.
После этого они расслабились и скоро он заснул.

В следующий раз, после коротких поцелуев, он снова учился надевать скользкий презерватив. Он знал как его раскатывать, но потом он попытался натянуть его как носок, неуклюже оттягивая край. Темнота не помогала. Но она ничего не сказала, не хмыкала, и в конце концов он повернулся к ней. Она задрала ночнушку и он залез на нее. Половину его головы занимали похоть и ебля, вторая половина была пуста, как будто-бы он думал, как ей там. В тот первый раз он почти не думал о ней. Главное было не облажаться самому, а уже потом можно было обратить внимание на партнера.
— Все было ОК?, — он спросил через пару минут.
— Да, было ОК. 
Вернон рассмеялся в темноте.
— Ты над мной смеешься? Тебе было не ОК? 
— Андреа, — сказал он, — все было ОК. Никто над тобой не смеется. Я никому не позволю смеяться над тобой.
Пока она спала, он думал: «Ну вот, мы оба начинаем все сначала. Я не ´знаю что у нее было в прошлом, но наверное нам обоим надо начать сначала, с одной точки, и это хорошо. Все хорошо.»

Следующей ночью она расслабилась, и сильно обхватила его ногами. Он не смог понять, кончила ли она или нет.
— Ну ты сильная, — он сказал после.
— Сильная — плохо?
— Нет-нет. Совсем нет. Сильная — это хорошо.
Но затем он заметил, что на уже не сжимала его так сильно. Еще ей не сильно нравилось когда он ласкал ее грудь. Нет, скорее не так. Ей наверное было все равно, ласкал он или нет. Или, скорее, если он хотел, то ничего, но это потому что хотел он, а не она. Во всяком случае так он думал. И вообще, кто сказал, что надо сразу же надо говорить обо всем?

Сейчас он был рад, что ни у кого из них не получалось флиртовать. Флирт похож на обман, в то время как Андреа была прямолинейной. Она не говорила много, но когда говорила что-то, то именно это она и имела ввиду. Она встречала его в том месте и в то время, когда он просил, и стояла в этом месте в ожидании, убирая соринку из глаза и держа сумку в руках немного сильнее, чем было необходимо в этом городке.
— Ты надежная, как польский строитель.
— Это хорошо?
— Это очень хорошо.
— Это английское выражение?
— Уже да. 
Она просила его исправлять, когда она допускала ошибки. Она начала говорить «Я так не думаю» вместо «Я не так думаю», но вообще-то ему нравилось то, как она говорит. Он всегда ее понимал, даже те фразы которые ей не совсем шли. Может быть он не хотел, чтобы она говорила как англичанка, если она начнет себя вести как одна из них — как одна англичанка, если быть точным. И в любом случае он не хотел играть в учителя.

То же самое было в постели. «Мир вокруг такой, какой есть», он говорил себе. Она всегда надевала ночнушку — наверное, это какая-то католическая заморочка, хотя она не ходила в церковь каждое воскресенье. Когда он просил ее что-нибудь ему сделать, она делала, и ей вроде даже нравилось, но она не просила ничего в ответ. Ей даже не очень нравилась его рука там, внизу. Нo это все его не волновало: пускай она будет той, кем она есть.

Она никогда не приглашала его к себе. Если он довозил ее до дома, она всегда спешила по бетонной дорожке до того, как он успевал поставить машину на ручник. Если он за ней приезжал, она уже ждала его снаружи. Сначала он был не против, но потом он стал чувствовать себя немного странно, поэтому он попросил зайти к ней домой, на минутку, просто чтобы увидеть где она была, когда они не были вместе. Они зашли в дом — однушка тридцатых годов, с выложенными камнями стенами, с подселением и металлическими оконными рамами, которые сильно проржавели — и она открыла дверь. Риэлтор в Верноне оценил размеры, мебель, возможную квартплату, а любовник заметил туалетный столик с фотографиями в пластиковой рамке и икону Девы Марии. В квартире была односпальная кровать, небольшой умывальник, говеная микроволновка, маленький телевизор и одежда, которая зачем-то висела на перекладине для картин. Он был тронут когда увидел кусочек ее жизни, такой, какой она была пару минут до того как они зашли. Чтобы скрыть это, Вернон сказал «Ты не должна платить больше чем 55. Плюс счета. Я могу найти бóльшую квартиру по такой же цене».
— Все в порядке.

Наступила весна, и они начали кататься на машине. Они поехали в Саффолк, и искали типично английские вещи: бревенчатые дома без гидроизоляции, крыши из соломы, из-за которых можно повысить себе страховку. Они остановились под навесом на полянке и он сел на скамейку у пруда, но ей не понравилось, и они вместо этого смотрели на церковь. Он надеялся, что она не спросит его о разнице между Англиканской и Католической церковью, или об истории всего этого. Что-то там было о Генрихе VII, который захотел женится во второй раз. О королевском хере. Все истории в конце концов сводятся к сексу, если присмотреться. Но как бы то ни было, она не спрашивала.

Она начала брать его за руку и больше улыбаться. Он дал ей ключи от своей квартиры, она оставила у него свою зубную щетку. Однажды в воскресенье он глянул в тумбу у кровати, и увидел, что упаковка из-под презервативов была пустая. Он выругался, и начал объяснять.
— Все в порядке.
— Блин, Андреа, нет, не все в порядке. Меньше всего я хочу чтобы ты забеременела.
— Я так не думаю. Не беременею. Все порядок.

Он ей верил. Потом, когда она спала, он думал, что же она хотела сказать? Она не может завести детей? Или она сама что-то пила, для бóльшей безопасности? Если так, то что бы об этом сказала Дева Мария? Он вдруг подумал «Только бы она не надеялась на безопасные дни: сто процентов не получится, да и Папа Римский будет доволен как слон.»

Прошло время. Она познакомилась с Гари и Мелани, и она им понравилась. Она не говорила им что надо делать, наоборот: они говорили ей, и она соглашалась. Еще они задавали ей вопросы, которые он сам не смел, или не хотел задавать:
— Андреа, ты замужем?
— Можно нам смотреть телек?
— Ты была замужем?
— Я заболею, если съем сразу три штуки?
— Сколько тебе лет?
— Ты за кого болеешь?
— У тебя есть дети?
— Ты отведешь меня в туалет?
— Вы с папой женитесь?

Он узнал ответы на некоторые вопросы. Андреа, как любая нормальная женщина, не говорила сколько ей лет. Однажды ночью, в темноте, когда он отвез детей назад, и был слишком расстроен чтобы заниматься сексом, он спросил: «Как думаешь, ты бы смогла полюбить меня?»
— Да, я думаю я бы тебя любила.
— Любила бы или могла полюбить?
— А какая разница?
Он запнулся. «Да, разницы нет. Я соглашусь на одно из двух. Я соглашусь и на то и на другое. Я соглашусь на все, что ты можешь мне дать».

Он не знал как все началось, в смысле то, что было дальше. Может потому что он начал в нее влюбляться, или потому что он хотел не этого? Или хотел, но боялся? А может быть где-то глубоко в нем сидело желание все на хер испортить? Это ему сказала жена — бывшая жена — однажды за завтраком: «Послушай, Вернон, я не ненавижу тебя, честно. Я просто не могу с тобой жить, потому что ты все, блядь, портишь». Эта фраза прозвучала как гром среди ясного неба. Да, он храпел, он бросал свою одежду там, где не надо, и смотрел спорт по ТВ. Но он приходил домой вовремя, любил детей, не бегал по бабам. Некоторые именно об этом и говорят «все блядь портишь».
— Я могу задать тебе вопрос?
— Угу.
— Не «угу» а «да».
Она на него посмотрела как-будто бы спрашивала «И чего ты исправляешь меня?». Она повторила «Да».
— Когда я не надел презерватив и ты сказала, что все нормально, ты имела ввиду «нормально тогда» или «нормально всегда»?
— Нормально всегда.
— Блин, ты знаешь сколько презервативы стоят!
Ему не надо было этого говорить, даже если он мог это сказать. Е-мое, может она сделала ужасный аборт, или ее изнасиловали, или что-то еще.
— У тебя есть дети?
— Нет. Ты меня ненавидишь?
— Андреа, елки-палки, — Он взял ее за руку, — У меня уже есть двое детей. Главное, ты нормально на это смотришь?
— Нет, не нормально. Я очень несчастливая из-за этого.
— Ну, мы могли бы... Не знаю, пойти к врачу, проконсультироваться, — Он подумал, что здешние врачи могут посоветовать что-то дельное.
— Нет, не надо врачей. Не надо.
— Хорошо, не надо так не надо.
Он подумал об усыновлении. «Но могу ли я себе это позволить, с моими доходами?»

Он перестал покупать презервативы. Он начал задавать вопросы тактично, насколько он мог. Но такт — это как флирт: он у тебя или есть, или его нет. Нет, не так. Просто легче быть тактичным, если тебе все равно, знаешь ли ты что-то или нет о человеке.
— Почему ты задаешь эти вопросы сейчас?
— Разве?
— Да, я так думаю.
— Прости.
Но он извинился только за то, что она заметила. Еще за то, что он вовремя не остановился. Не мого остановиться. Когда они начали встречаться, ему нравилось, что он о ней ничего не знает; это делало отношения необычными, более свежими. Но постепенно она узнавала о его его жизни, а он о ней нет. И почему бы не продолжать в таком же духе дальше? Потому что ты все блядь портишь, прошептала его жена, бывшая жена. Нет, он не согласен. Если ты влюбляешься, ты хочешь знать о человеке. Плохое, хорошее, нейтральное. Не то, что ты хочешь узнать что-то плохое: просто это как раз и значит «влюбляться». А может Вернон думал, что влюбляется. Как бы то ни было, Андреа — хороший человек, в этом он был уверен. Так что же плохого в том, что он хотел узнать ее прошлое?

В ресторане Right Plaice все его знали: Миссис Риджвелл, администраторша, Джил, еще одна официантка, и старик Херберт, который хоть и владел рестораном, но заходил туда только когда хотел бесплатно перекусить. Вернон появлялся во время ланча, и проходил мимо кассы к туалетам. Комната — размером скорее похожая на шкаф — где работники переодевались была как раз напротив мужского туалета. Вернон заходил туда, находил ее сумку, брал ключи и выходил, играя ими, как-будто говоря «Эта шумная и старая сушилка никогда нормально не работает, да?»

Он подмигивал Андреа, потом заходил в мастерскую, жаловался на клиентов, у которых был только один комплект ключей, немного гулял, потом забирал новый комплект ключей, приходил обратно в Right Plaice, готовился сказать пару фраз про противную погоду, из-за которой у него болел мочевой пузырь, не говорил эту пару фраз, клал ключи обратно и заказывал себе капуччино.

В первый раз, когда он пришел к ней домой, шел моросящий дождь и никто на улице не смотрел на других людей. Мужик в плаще идет по бетонной дорожке и заходит в дверь с панелями из укрепленного стекла. Внутри он открывает еще одну дверь, садится на кровать, внезапно встает, расправляет складки на постели, оборачивается, видит, что микроволновка не такая уж и плохая, ложится и накрывает голову подушкой, нащупывает одну из ее ночных сорочек, смотрит на одежду, висящую на перекладине для картин, трогает платье, которое она никогда не надевала, нарочно не позволяет себе смотреть на фотографии на столике, выходит и закрывает за собой дверь. Никто не сделал ничего плохого, да?

Во второй раз он рассмотрел Деву Марию и фотографии повнимательнее. Он ничего не трогал, просто вставал на колени и смотрел на фото в пластиковых рамках. «Это наверное мама», подумал он, глядя на химзавивку и большие очки. «А вот это — маленькая Андреа, вся светленькая и полная. А это кто, ее брат, или парень? А вот чей-то день рождения.» На фото было так много народу, что невозможно казать, кто из них важный гость, а кто нет. Он еще раз посмотрел на Андреа, которой на вид было шесть или семь лет — немного старше Мелани — и сохранил рисунок у себя в голове.

В третий раз он открыл верхний ящик столика: он застрял, и фотография мамы Андреа упала на пол. В ящике было нижнее белье, в основном ему знакомое. Он открыл нижний ящик, просто потому что там в основном и хранят секреты, но нашел там лишь свитера и пару шарфов. Но в среднем ящике, под рубашками, он нашел три предмета, которые он положил на кровать в том порядке и на том расстоянии, на котором он их нашел. Справа была медаль, посередине фотография в металлической рамке, слева — паспорт. На фотографии были четыре девушки в бассейне, они обнимали друг друга, и поплавки между дорожками отделяли одну пару от другой.

Они все улыбались в камеру, и на резиновых шапочках у них были складки. Он тут же узнал Андреа: она стояла второй слева. На медали был пловец, ныряющий в воду, и пара строк на немецком на обратной стороне, и дата, 1986 год. Сколько ей было тогда лет — 18, 20? Паспорт подтвердил: она родилась в 1967 году, ей было 40 лет. В паспорте было написано, что она родилась в Халле, так что она — немка.

И это было все. Ни дневника, ни писем, ни вибратора. Никаких секретов. Он влюбился — нет, он думал влюбиться — в женщину, которая когда-то выиграла медаль по плаванию. Что было плохого в том, что он об этом узнал? И не плавала она больше. Только сейчас он вспомнил, как она нервничала, когда Гари и Мелани упрашивали ее купаться с ними и брызгали в нее водой. Может быть она не хотела этого вспоминать. Или, наверное, плавать в бассейне на соревнованиях и плавать в море — две большие разницы. Как балерины, которые не хотят танцевать вместе со всеми.

Когда они встретились вечером, он был нарочито веселым, даже немного глупым, но она вроде бы заметила, и он перестал. Через некоторое время он снова вел себя нормально. Ну, почти нормально. Когда он начал встречаться с девушками, всегда был момент, когда он думал про себя «Я ничего не понимаю». Взять хотя бы его вторую девушку, Карен: они хорошо проводили вместе время, непринужденно и весело, когда она спросила: «Ну и куда дальше?». Как-будто бы у них было только два варианта: вверх по лестнице, или дальше по тропинке. В других обстоятельствах, с другими женщинами, он говорил что-то совершенно обычное, и — рраз! — он уже барахтался в воде.

Они лежали в постели, ночнушка у Андреа задралась к талии, и он привык чувствовать ее своим животом, он двигался, когда она подняла ноги и сильно сжала их вокруг него. «Как орех», подумал Вернон.
— Мммм, сильные ноги плавчихи, — пробормотал он. 
Она не ответила, но он знал, что она все слышала. Он не останавливался, но он не мог понять по ее телу, что было у нее на уме. После они лежали на спине, и он говорил о чем-то, но она не отвечала. «Ну да, у тебя завтра работа», подумал Вернон и заснул.

Когда он заехал в Right Plaice за ней, миссис Риджвелл сказала, что Андреа позвонила, и сказала, что болеет. Он позвонил Андреа на мобильный, но она не отвечала, и он послал ей сообщение. Потом он пошел к ней домой, и постучался. Он ходил вокруг дома пару часов, потом позвонил ей на мобильный, потом снова постучался, и зашел внутрь.

Ее комната была чистой и пустой. Никакой одежды на перекладине для картин, фотографий на тумбочке тоже не было. Он зачем-то открыл микроволновку и посмотрел внутрь: там ничего не было. На кровати лежали два конверта, один для хозяина квартиры, а второй для миссис Риджвелл. И ничего для него.

Миссис Риджвелл спросила, не было у их ссоры. Он ответил, что они никогда не ссорились.
— Она была хорошей девушкой, — сказала администраторша, — Очень надежная.
— Как польский строитель.
— Я надеюсь вы ей этого не сказали. Это не очень хорошая фраза. И я не думаю что она полячка.
— Нет, она не из Польши, — Он смотрел на море, — Урал, — пробормотал он. 
— Прошу прощения?

Обычно ты идешь на вокзал и показываешь фотографию исчезнувшей женщины билетному кассиру, который запомнил ее лицо, а он тебе говорит куда она купила билет. Во всяком случае так это происходит в кино. Но ближайший вокзал был в 15 километрах, и там не было никакого кассира, только машина, куда ты засовываешь деньги или пластиковую карточку. И к тому же у него не было ее фотографии. Они никогда не делали как обычно это бывает: забежать вместе в автомат, закрыть шторку, она садится у него на коленях и они вместе хихикают, а потом получаются размытые фотки. Они наверное слишком старые уже для таких вещей.

Дома он ввел в гугл «Андреа Морген», и получил 497 тысяч результатов. Потом он поставил кавычки: получилось 393. «Возможно, вы имели в виду „Андреа Морган“»? Нет, он не хотел искать кого-то другого. Бóльшая часть результатов была на немецком, и он беспомощно пролистывал эти страницы. Он никогда не учил иностранные языки в школе, да ему и не надо было. Потом он придумал. Он посмотрел в он-лайн словаре как по-немецки будет «пловчиха». Он ввел «Andrea Morgen» и «Schwimmerin».

Восемь результатов, все на немецком. Два из них вроде были из каких-то газет, и один официальный отчет. И там была ее фотография. Та же самая, которую он нашел в ящике: вон она, вторая слева, обнимает своих подруг по команде, большие складки на плавательной шапочке. Он сделал паузу, а потом нажал на «Перевести эту страницу». Потом уже он нашел ссылки на другие страницы, уже на английском.

Он спросил себя: «Как я мог знать?». Он еле-еле понимал естественные науки, и не интересовался политикой. Но он мог бы понять, и ему были интересны те вещи, которые даже тогда, когда он смотрел на море из окна Right Plaice, начали менять то,как он о ней думал.

Халле находился в стране, которая раньше называлась «Восточная Германия». Там была государственная система вербовки спортсменов. Девочек набирали уже в 11 лет, на четыре года младше чем полной девочке на фотографии. Вернон постарался представить какой была ее жизнь. Ее родители подписали согласие, наверное вместе с подпиской о неразглашении. Андреа поступила в спортивную школу для детей и юношества, а потом в школу Динамо в Восточном Берлине. У нее были какие-то уроки в школе, но в основном у нее были тренировки по плаванию. Быть членом клуба «Динамо» было очень престижно, поэтому ей надо было покинуть свой дом. У нее взяли кровь, чтобы проверить насколько она была способной. Ей давали голубые таблетки и розовые таблетки. Ей говорили, что это витамины. Потом были уколы — еще витамины. Только это были анаболические стероиды и тестостерон. Ей запрещали отказываться. На тренировках был лозунг «Ешь таблетки, или умри». Тренера специально проверяли, проглотила ли она таблетки или нет.

Она не умерла. Вместо этого было другое. У нее росли мускулы, но не связки, и связки лопались. Внезапно появлялись прыщи, грубел голос и росли волосы на теле и лице; иногда волосы росли на животе, и даже выше пупка. Она медленно росла и у нее было бесплодие. Вернон не знал слов «вирилизация» и «гипертрофия клитора», и посмотрел их в интернете: лучше бы он этого не делал. Но он знал, что такое сердечно-сосудистые заболевания, расстройство печени, киста яичника, деформированные и слепые новорожденные.

Они накачивали девочек допингом, потому что это работало. Пловцы из Восточной Германии выигрывали все что можно, особенно женщины. Не то, чтобы Андреа достигла этого уровня. Когда упала Берлинская Стена и разразился скандал, когда привлекли к суду тренеров, докторов, бюрократов — отравителей — ее имя нигде не упоминалось. Несмотря на таблетки, она не попала в сборную страны. Другие, те, кто рассказал публике о том, что делали с их телами и разумом, они хотя бы получили золотые медали и несколько лет славы. Андреа осталась лишь с медалью какого-то Богом забытого чемпионата в стране, которой не существовало.

Вернон посмотрел на бетонную дорожку и на галечный пляж, на серое море и на серое небо над ним. Вид вроде бы был таким же, как и всегда, с тех пор как люди начали сидеть у этого окна в кафе. Но раньше тут был ряд пляжных домиков, которые загораживали вид. И их кто-то сжег.