Адамс

Я всегда на дух не выносил Адамса, и тут однажды он стоит в моей комнате в одних трусах. Лицом к комнате моих детей! Ну, я съездил ему в затылок, и он упал. Когда он встал, я опять его ударил, и он упал. Потом я спустил его с лестницы в свежую весеннюю грязь, и потом такой: «Если ты хоть раз ещё, клянусь, я даже не знаю что тебе сказать, пидор, блядь».

Карен пришла домой. Я её отвёл в сторону. Мы решили: двери держать закрытыми, а если он дома, то дети остаются в комнате.

Но после ужина я подумал: мужик заходит сюда в трусах, а я тут просто сижу как так и надо? И это называется любовью? Любовью к детям? Потому что, а вдруг? А вдруг мы ошибёмся? Вдруг дети выйдут из комнаты, или он зайдёт туда? Нет, нет, нет, я подумал, неприемлемо.

Значит, я пришёл к нему домой, и спросил:
— Где он?
На что Линн ответила:
— Наверху, а что?

Я пошёл наверх, и он там стоял у зеркала, опять в своих херовых трусах, и в этот раз ещё и в рубашке: я ударил его снова, когда он оборачивался. Он упал и попытался выползти из комнаты, но я наступил ему ногой на спину.

— Только попробуй, — сказал я, — только попробуй это сделать ещё раз.
— Теперь мы квиты, — сказал он, — Я пришёл в твой дом, а ты пришёл в мой.
— Только я сейчас в штанах, — ответил я и дал ему подзатыльник.
— Я тот, кто я есть, — сказал он.

Ого! Это стоило того! Он во всем сознался! Ну, я ударил его ещё раз, когда Линн вошла, говоря «Эй, Роджер, ты чего?». Роджер — это я. И тут он встаёт. И это меня просто убило! Он встаёт? Против меня? И я почти что врезал ему ещё раз, но тут она встревает, типа вмешивается. В общем, чтоб ему ещё раз врезать, мне нужно было типа отпихнуть её, но, к несчастью, она поскользнулась и упала с лестницы, и она такая лежит внизу с задранной юбкой — а он в ярости! В ярости! На меня! Он, в своих трусах, стоит лицом к комнате моих детей, и он разозлился на меня? Я много раз по ночам слышал разные удары и шлепки из дома Адамса, и её стоны «Фрэнк, боже, я ведь женщина, ты мне делаешь больно, дети смотрят» и так далее.

Потому что он именно такой и есть.

В общем, я ему опять врезал, а потом она начала ко мне ползти, типа «Пожалуйста, ну пожалуйста», и я вынужден был оттолкнуть её: не сильно, а, типа, «не лезь куда не надо», ну и конечно же, тут мне «повезло»: вбежали дети — эти дети Адамса, я хочу сказать, настоящие актёры, постоянно делают какие-то мюзиклы за домом, и т. д. и т. п. — ну, они все такие с надрывом: «Мамочка! Папочка!». И, признаюсь, все это было неправильно, поэтому я хотел уйти, но они стояли в дверях и не давали выйти, типа «да мы не знаем куда поворачивать, мы сбиты с толку». В общем, я их отпихнул — не сильно, мягко — но один упал, всего лишь на колено, и я помог ей встать, а она почти укусила меня! Наверное, она не знала, что к чему, но мне было больно, и я разозлился и поднялся опять к Адамсу, который как раз поднимался на ноги, и дал ему ещё раз в голову, типа в отместку за укус.

— Держи своих, бля…, — сказал я, — Держи, бля, своих детей подальше от…

Потом у меня перехватило дыхание, поэтому я прошёлся вокруг квартала, но все равно я не мог успокоиться. Потому что, знаете, именно сейчас все и начинается. Адамсы сейчас совсем разозлились, говорят своим детям неправду обо мне, и из-за того, что они видели (мои удары), и что не видели (как он стоит в трусах лицом к комнате моих детей), они, наверное, проглатывают любое враньё, и я, такой «Отлично! Сейчас они меня ненавидят, как будто-бы я отрицательный герой, и все лето будут подлости: порезанный шланг, и сироп в бензобаке, или ни с того ни с сего у собаки появится ожог на животе».

Так что я распечатал как листовки с такой надписью: «Просто для информации, ваш папа стоял голым в моей кухне, лицом к комнате моих детей». И я приклеил её на их стеклянных дверях, чтобы они наверняка увидели её, когда пойдут на софтбол; потом я запихнул штук девять листовок в их почтовый ящик, а на остальных я зачеркнул «ваш папа» и написал «Фрэнк Адамс» и рассовал по почтовым ящикам в квартале.

Всю ночь соседи звонили и звонили, со словами «Знаешь позвони в полицию», «Адамсу нужна помощь», «Он кретин», «Я всегда его ненавидел», «Может, мы сходим к нему, поговорим», «Давай мы им займемся», «Не теряй голову». Вроде этого. Что, конечно, хорошо и прекрасно, но потом я выхожу где-то в полночь во двор покурить, и куда он смотрит с ненавистью? На их дома? Не смешите меня. Он смотрит на мой дом, я по глазам вижу, что он что-то замышляет, и я такой: «Ты куда смотришь?».

— Я тот, кто я есть — ответил он

— Ты пидорас!, — ору я и выбегаю, чтобы ему врезать, он прячется внутри.

А по поводу ментов, я думал так: «Ну и что я должен делать? Ждать, пока он снова не окажется у меня дома, а потом звонить в полицию и надеяться, что он так и будет стоять лицом к комнате детей в одних трусах?».

Нет уж, извините, это не по мне.

На следующий день мой младший, Брайан, стоял у чёрного входа с воздушным змеем, и я такой выбежал и захлопнул дверь, со словами: «Нет-нет, ты хорошо знаешь, почему тебе туда нельзя».

И вот мой несчастный ребёнок просидел с воздушным змеем на коленях весь день, смотря какого-то тупого артиста по телику, который говорил: «Один из способов создать глубину является затемнение. Как же применить его к этому пню?»

Потом, в понедельник утром, я вижу, как Адамс идёт к своей машине, и опять он смотрит на меня, и я вижу, что он что-то замышляет! На меня никогда не смотрели с такой ненавистью. А он мне ещё и показывает средний палец! Как будто-бы прав он, а не я! Я срываюсь, чтобы ему врезать, но он быстро залезает в машину и отъезжает.

Весь день у меня в голове был этот взгляд, полный ненависти.

А потом я подумал: «Если бы это был я, если бы у меня была настолько большая ненависть, что бы я сделал? Ну, я бы держал её в себе, держал бы, пока однажды ночью ненависть не перелилась бы через край, и я бы пробрался в дом моего врага и зарезал бы его и его семью во сне. Или пристрелил бы. Серьёзно. Я бы должен был это сделать. Это человеческая натура. Я никого не виню.

Я подумал: «Мне нужно быть осторожным и защищать мою семью, иначе их кровь будет на моей совести».

Так что я пришёл домой пораньше, и направился к дому Адамсов, когда я знал, что там никого нет, потом забрал винтовку из подвала и их ножи для мяса, и для резки масла, которые можно было заточить, а так же точило для ножей, а так же два ножа для открытия конвертов и тяжёлый пресс-папье: будь я на его месте, без ружья и ножей, я бы им однозначно разбил бы голову моего врага, когда он спал, вместе с головами членов его семьи.

Той ночью я спал лучше обычного, пока не проснулся в поту, с вопросом «А что бы я сделал, если бы кто-то проник ко мне в дом, и после того, как он ударил мою жену и детей, он украл ружье, и ножи, и точило вместе с пресс-папье?» И я ответил себе: «Что я бы сделал? Я бы перерыл в бешенстве весь дом, в поисках чего-то вредного, например, краски, растворителя, домашних химикатов, а потом либо обставил химикатами дом моего врага и поджёг их, либо вылил какие-то химикаты в бассейн, и тогда (1) все резиновые втулки и прокладки сгниют, (2) дети моего врага заболеют, когда будут там плавать.

А потом я посмотрел на моих спящих детей, и Боже мой, его дети даже близко не похожи на моих сладких деточек, и я стоял в пижаме и думал об Адамсе в трусах, потом я представил себе как мои дети давятся и блюют, пока они стараются выплыть из пруда, и подумал: «Нет-нет, я этого так не оставлю».

В общем, войдя через окно, которое я высадил сегодня днём, я собрал все домашние химикаты, и, поверьте, у него их было очень много, больше, чем у меня, больше чем ему было нужно: растворитель, краска, известь, бензин, растворитель, и т. д. Они все поместились, наверное, в девять мешков для стройматериалов, и только я начал поднимать по лестнице первую сумку, как вся их блядская семья тут как тут, даже дети, лупят меня вешалками, и бьют меня книжками с острыми концами, и брызгают мне спрэем в глаза, их собака тоже меня кусает, и когда я скатывался вниз по лестнице, то я подумал: «Они меня пытаются убить». Когда я ударился головой о бетонный пол, у меня из глаз посыпались искры, и я подумал «Нет, серьёзно. Они пытаются меня убить, и если они меня убьют, то я с маленькой Мелани никогда не буду есть поп-корн из одной упаковки, маленький Брайан никогда не наморщит лобик, когда кто-то из нас неудачно шутит, мы с Карен никогда не будем лежать рядышком после всего, и смотреть в окно, обсуждать планы на будущее, в то время как желтоклювые птицы садятся и взлетают с проводов. Я с трудом встал на ноги, с мыслью «Пофиг, как я сюда попал, мне нужно отсюда выбраться, мне нужно жить». И я начал лупить, и лупить, и как только они попадали (Адамс и его сын-подросток прижались друг к другу над самой маленькой, которая, к несчастью, улетела относительно далеко из-за пинка, который я ей дал), я вытащил зажигалку и зажёг мешок, мешок с ядами, и рванул к свету наверху: я знал, что там была дверь, там была ночь, и моя свобода и мой дом.